Ах! Или увы? Для тех, кто знает Владимира Николаевича понаслышке, скорее первое. Как же, знаменитый Проскурин. Ветеран семиреченского краеведения, заслуженный деятель культуры Республики Казахстан, академик МАИН, профессор, член всех мыслимых творческих союзов. Автор многочисленных трудов и монографий по истории, еще более многочисленных статей в периодике. И т.д., и т.п. Авторитет, светило! Живет в Германии...
Для тех же, кто знаком с Владимиром Проскуриным коротко (автор этих строк гордо относит себя к таковым), скорее второе. Увы... Потому что как-то фатально не вяжется сия патриархическая дата с ее носителем. По крайней мере таким, каким мы знали и любили его до его неожиданного отъезда. В ту самую Германию.
Душа Алма-Аты
Писать о том, нашем, Проскурине легко. Чтобы представить себе, каким он был тогда, достаточно воскресить в памяти образы незабвенных жизнелюбов прошлого — Александра Дюма (отца) и Владимира Гиляровского. Добавить к ним немного от французских энциклопедистов и русских академистов. И профильтровать все через тонкое ситечко пространства и времени (Алма-Ата, вторая половина XX века). Получится некий полумифический герой, в чем-то схожий с реальным Владимиром Николаевичем.
Тут хочется вспомнить пару достославных эпизодов, как нельзя более ясно характеризующих былой характер нашего юбиляра. Из «последнего». Первый относится к 2007 году, когда мне с помощью Центрально-Азиатского географического общества, непременным ученым секретарем коего я тогда состоял, удалось вытащить Проскурина из Берлина — дабы подышал он благим воздухом Родины да порезвился, как прежде, там, где все это воспримется как должное, без недоуменных вопросов и насупленных физиономий.
Ведь его отчаянно-неплановый отъезд на ПМЖ в Европу был воспринят всеми оставшимися друзьями-приятелями с недоумением (это если говорить совсем мягко). Что ему там светило? Ведь он все равно целиком останется тут! Он ведь в доску наш! Какой из него немец?
Как-то во время одной командировки в Германию я встречался с ним в Берлине, где обнаружил его каким-то непривычно потухшим и одиноким. Совершенно непохожим на себя. Отторгнутым и отверженным. Его окружали только «его девочки» — супруга и дочки. Их-то судьба, как я понял, и стала наиболее веским аргументом для того, чтобы оказаться на чужбине. Жертва таким образом была вполне осознанной.
Едва выскользнув из тесного шенгена и оказавшись дома, Владимир Николаевич поспешил восполнить утраченные годы с лихвой! Он еще не стал здесь каким-то иноземным корифеем, его помнили многие, любили искренне и встречали с такими распростертыми объятиями, вырваться из которых без труда представлялось проблематичным. Впрочем, Проскурин тогда не только отдыхал, но и работал — с его помощью ЦАГО снимало сериал о тайнах Чокана Валиханова.
А последний его приезд случился в 2013-м. Апофеозом того визита стало торжество по поводу дня рождения Владимира Николаевича. Он попытался собрать всех (не всех, конечно!) друзей и отметить дату так, как это было принято в его памяти — за одним столом, у костра, среди величественных тянь-шаньских елей в Комиссаровском ущелье, с гитарой. Собралось человек сорок. Это был славный праздник. (Фотографии, сделанные в тот день, не дадут соврать.) Славный, хотя и немного грустный. Многие понимали, что больше такого уже может и не случиться. (Многим из того собрания, к сожалению, не удастся уже поздравить юбиляра ныне...)
Но все равно было весело. Правда, самого виновника с его торжества увезла скорая. С каким-то приступом. И это был очень характерный момент того, как Проскурин распоряжался своей жизнью. Не очень здоровый, он тем не менее всегда думал не о последствиях, а о том, что нормальная жизнь должна быть полнокровной и всеобъемной. Потому, наверное, и успевал столько, сколько дай бог другому. И прожил 80 лет.
С чем я его от души поздравляю! (Думаю, присоединятся многие.)
И тут, дабы не зацикливаться на минорной ноте, которая, каюсь, все же проявляется, мне хотелось бы вспомнить еще пару случаев — очень «проскуринских» по своей природе. Каким он был...
Танк, соперник Гомера
Ходить вместе с Владимиром Николаевичем по алма-атинским улицам было несказанно интересно. О каждом доме и каждом перекрестке он знал что-то такое, чего, кроме него, не ведал никто. (История сетевого краеведения и массовый вылет «компетентных гидов» на улицы нашего города тогда еще не просматривались ни в каких снах!) Но ходить вместе с ним по городу было невозможно — каждый второй прохожий обязательно оказывается знакомым, приятелем или другом В.Н. Что значило, что к каждому второму горожанину у него обязательно было дело.
Вообще же человека более простого в общении и легкого на подъем, чем Проскурин «алма-атинского периода», трудно было вообразить. Энергия его была неуемной. Иногда возникало чувство, что он может присутствовать одновременно в нескольких местах. И заниматься сразу великим множеством дел.
Водить экскурсии по Алма-Ате и окрестностям. Заседать в правлении самого престижного клуба. Копаться в библиотеках и архивах. Организовывать встречи старушек — ветеранов науки. Выступать с сообщениями и докладами на самых разных заседаниях и конференциях. Отправляться вместе с заслуженными альпинистами на какую-нибудь традиционную альпиниаду. Разоблачать инсулиновую мафию. Отмечать чей-то юбилей. И присутствовать на чьих-то поминках. Снимать цикл передач о музыке. Вести переписку с краеведами Ташкента, Омска, Санкт-Петербурга. Напрашиваться «на чай» к обладателям ценных семейных альбомов. Пытаться ответственно воспитывать двух красавиц-дочерей.
Практически все газеты признавали Владимира Николаевича «своим автором». О слепом Гомере спорили семь городов Ионии. Правда, уже после смерти творца «Илиады». О Проскурине спорили семь газет при его жизни. И все они в основном оказывались правы в своих притязаниях. Потому что Проскурина хватало на всех. Он-то был один. Свой среди своих, среди чужих и всех прочих.
И если у нашего города была душа, то выразителем ее, несомненно, является он — Владимир Проскурин. А ведь мог бы быть не Владимир. А Танк. Именно так, по его рассказам, поначалу назвали будущего заслуженного деятеля его родители. Время, когда он явился на эту грешную землю, было падким на подобные экзотически-патриотические имена.
С именем, правда, потом переиграли. Но история с ним навсегда осталась среди его историй...
По Стране Советов
А вот еще одна история. Одна из «типично проскуринских».
Однажды молодой Владимир Николаевич работал лектором-пропагандистом в Республиканском обществе слепых. И был отправлен со своей благородной просветительской миссией к незрячим Шемонаихи.
Путь до этого предалтайского городка неблизок, но В.Н. и в юные годы не искал легких путей. А потому решил, что лучше всего ехать через Новосибирск и Барнаул.
Пока поезда с Проскуриным клацали стальными колесами, какая-то вещая старушка-попутчица, знающая все пути-дороги, присоветовала столичному лектору, как легко добраться до вожделенной Шемонаихи и сэкономить пару лишних часов. Нужно всего-то сесть на автобус, доехать до поселка N, а там «постоянно ходят поезда».
Обрадованный мудрым советом старицы молодой пропагандист так и сделал.
В поселке N его встречали. Трое в форме, не считая собаки. Оказалось, что поселок этот — закрытый для посторонних населенный пункт при урановом руднике.
— Ваши документы, — с ехидной улыбкой обратился к Проскурину старший из встречающих.
Нужно сказать, что облик молодого Владимира Николаевича был несколько настораживающим — здоровый жлоб в светлом плаще и фетровой шляпе. Таким в те годы изображали на киноэкранах шпионов и диверсантов.
— Документы?! — Проскурин обвел всех троих (не считая собаки) невинным взглядом. — Пожалуйста!
И протянул свое удостоверение... общества слепых.
— Ясно, — сказал старший, на всякий случай расстегивая кобуру и снимая пистолет с предохранителя. — Пройдемте с нами.
Следующие несколько дней лектор по пропаганде провел в кутузке. Вспоминая дом, родных, коллег по обществу и особенно старушку-советчицу. К чести спецорганов нужно добавить, что его не били, не пытали, почти не допрашивали и регулярно кормили за казенный счет.
А когда все выяснили наверняка, отвели (под тем же конвоем) на станцию.
— Сидите тут и ждите поезда. С платформы — ни шагу!
Возбужденный сладким воздухом свободы В.Н. послушно уселся на аккуратную скамеечку и принялся ждать. На станции царили чистота и безлюдие. Ласточки, слепившие гнездо под крышей, без устали таскали невидимому потомству жучков и бабочек. Солнышко мирно поблескивало на полированной стали рельсов. Ленивые высокопродуктивные коровы меланхолично пережевывали зеленую траву на насыпи.
Так прошло полдня.
— Эй, товарищ, — крикнул озадаченный В.Н. пастуху, — когда поезд будет, не знаете?
Пастух с любопытством посмотрел на Проскурина.
— Поезд? Так вчерась, кажись, был...
— А следующий? — заволновался молодой Владимир Николаевич.
— А кто его знает. Может, через неделю. А может, через две. Они, поезда, нас не спрашивают!
Наверное, в этот момент где-то далеко в очередной раз громко икнула доброхотная старушка.
— Чего же делать?
— Чего? А ты, мил человек, садись на ближайший товарняк. Мы всегда так ездим...
Ближайший товарняк появился только вечером. Останавливаться, правда, он не стал. Но ход сбавил настолько, что В.Н. смог запрыгнуть на площадку последнего вагона.
Мысленно попрощавшись с навязчиво-гостеприимным поселком N, он подумал было, что вот — кончились приключения. Впереди встреча с жаждущими политического прозрения слепыми Шемонаихи.
Но не тут-то было!
Последний вагон немилосердно мотало из стороны в сторону. Вначале от постоянно убегающих вспять рельсов и мелькающих шпал начала кружиться голова. Так что, когда поезд остановился на каком-то разъезде, глаза лектора по пропаганде не хотели слушаться мозга и смотрели в разные стороны.
— А ты, друг, зря там едешь! — откуда-то возник очередной благожелатель, выстукивающий молоточком колеса состава. — Ты, друг, лучше где-нибудь в середине, промеж вагонов...
В.Н. внял совету постороннего и какое-то время был вполне доволен жизнью. Пока поезд не разогнался. А когда поезд разогнался, оказалось, что мелкая въедливая угольная пыль всасывается между вагонами, словно в жерло пылесоса.
В довершение всего, по закону жанра, пошел мелкий дождик...
...Когда молодой носитель правильных идей добрался-таки до своей Шемонаихи, он был почти как негр. Почти, потому что у негров черная только кожа. У Владимира Николаевича черным было все — одежда (светлый плащ!), ладошки, шляпа, зубы и даже язык. В таком-то виде он и появился в центральной шемонаихинской гостинице.
— Здравствуйте, — сказал он медленно поднимающейся из-за стойки администраторше. — Принимайте гостя! Вот, приехал почитать вам лекции...
Основное чувство
Нужно сказать, что жизнелюбие и сопутствующее ему чувство юмора редко покидали Проскурина. Даже в больницах, где он, увы, был своим человеком, наблюдать за его унынием приходилось немногим.
Помню, после его очередного инфаркта мы отправились (как положено — с яблоками и сострадательными физиономиями) проведать тяжелобольного и прикованного к постели Владимира Николаевича. Шли и гадали: пустят нас к нему в палату или нет. В палату пустили. Но вот больного в ней не оказалось. Мы переполошились. Однако все было нормально: прикованный больной, почувствовав улучшение, отправился на другой этаж клиники, прознав, что там лежит какая-то знакомая старушка.
— Надо же было сходить подбодрить...
Зная Проскурина, можно заявить уверенно: умирать Владимир Николаевич не любит. И это здорово!
Андрей Михайлов-Заилийский — землевед, автор географической дилогии «К западу от Востока. К востоку от Запада» и географического романа «Казахстан»
Фото автора