Ранняя сибирская зима 1981 года застала меня где-то у черта на куличках. А точнее, в уединенном поселке Перекатное на берегу Алдана, жители которого добывали ценное сырье для оборонной промышленности. Ценное и красивое — горный хрусталь.
(Продолжение. Начало в предыдущих номерах.)
Перекатное: красивая память
Уже позже, когда данные были рассекречены, я где-то обнаружил сведения о том, что поселок Перекатное в СССР почитался вторым номером по добыче хрусталя. Но этот населенный пункт если и появился на картах, то ненадолго — в самом конце прошлого века шахта была закрыта, поселок ликвидирован, а жители расселены кто куда. Теперь к его руинам забираются изредка лишь коллекционеры — покопаться в заросших отвалах. Хорошие друзы горного хрусталя там все еще можно отыскать. Сам я, кстати, привез тогда в Алма-Ату килограммов 15 коллекционных кристаллов — они до сих пор у меня перед глазами. Красивая память о Сибири.
В связи с судьбой Перекатного мои записки, сделанные во время ожидания борта на Большую землю, — это теперь уже полноценный исторический документ, повествующий о той, навсегда канувшей в Лету, жизни, зарисованный с натуры: «...С другой стороны обогатительного цеха, в том же домишке, находится контора 3-й партии 107-й экспедиции Министерства геологии СССР. У входа стоит прислоненный к стенке «палец» кварца метровой длины. На рубленой стене висит обрезок рельсы — это сирена для экстренных случаев. На крыльце или около стоит коренастый мужчина лет 35 с озабоченным и усталым лицом. Это начальник партии.
— Ваня! — останавливает он шофера на «козле». — Надо съездить в Хатыстыр насчет картошки. Поедешь?
— Ну давай…
И Ваня едет в Хатыстыр. А доехать туда непросто.
Сейчас весь поселок занят заготовкой картошки на зиму.
— Мой как уехал три дня назад, — говорит болезного вида женщина на почте, — так и ни слуху ни духу… За это время можно до Якутска доехать!
Картошку копают в Хатыстыре. Или еще дальше — в Алдане и Томмоте.
Спиртное в Перекатном не продают, но пьяные тут встречаются. Кроме того, вырываясь в «большой мир», мужики с лихвой наверстывают упущенное.
Местный магазин почти пуст, зато имеет двух продавщиц. Так что о новом повышении цен тут узнать трудно, просто не видно тех товаров. И потому местные относятся к новой финансовой акции довольно равнодушно. Самое неприятное для них, «что бензин будет по 40 копеек». «А водка — пусть хоть сто рублей, мы ее все равно жрать будем!»
Наиболее матерая часть женщин собирается в магазине в час, когда из пекарни привозят хлеб. И не дай бог оказаться в этот миг предметом их разговора! Обольют дерьмом с ног до головы — сам себя не разглядишь. И в выражениях не скупятся — мат так и льется, а присутствие детей нисколько не смущает. Продавщица — якутка с полной статной фигурой — только успевает отбрехиваться от наседающих теток, разъяренных задержкой хлеба.
Над прилавком висит ироничный лозунг: «Покупатель и продавец — будьте взаимно вежливы!».
Мужики на выходные предпочитают свалить на рыбалку или охоту. Дачу жителям умеренной полосы заменяет «зимовье» на Алдане или его притоках. Слова «браконьер» тут нет — есть «рыбак» и «охотник». Но методы лова и охоты самые браконьерские. Рыбу ловят «лучением» по ночам или сетью и динамитной шашкой в омутах. Зверя бьют тоже без всяких лицензий, всеми методами, без разбору.
Сейчас, когда олени мигрируют, их поджидают у переправ на крупных реках и бьют с моторок на плаву. Рассказывают даже такой случай. Мужик плыл куда-то по реке и вдруг заметил переплывающего сакжоя. Ружья у него с собой не было. Тогда, подрулив к оленю, он просто перерезал ему глотку ножом…
Вот такие тут нравы. Но, с другой стороны, наши вещи несколько дней лежали на берегу — и ничего не пропало. А в кино и женской бане оплата производится самими посетителями. Сунул в банку двадцаток — взял билет. Но это вряд ли от большой сознательности — скорее от деревенской замкнутости.
Если женская баня тут платная, то мужская бесплатная. Так как банное помещение одно, то четверг тут женский (а не рыбный, как везде) день, а пятница — мужской. Баня просторная, с хорошей парилкой. Тут, в отличие от магазина, собираются мужики».
Большая земля...
Ненастье — пора нелетная. А от того мы безропотно валялись в своей «гостинице» на полу с книжками, выжидая погоды. Это позволяло мне надолго отвлекаться на дневник, к которому я обращался в каждый удобный момент: «23 сентября. Солнце, легкий бриз, температура около нуля по Цельсию. Сидим с Верхалой на заснеженной полосе в аэропорту (громко!) Перекатное. Один рейс только что улетел, но нас забрать не смог, только двоих. Говорят, должен быть еще. Будем ждать.
Пошла вторая неделя нашего пребывания в этом небольшом таежном поселке. Уже как-то и пообвыклись. Делать нечего, и в ожидании добродетелей аэрофлота мы целыми днями читали, восполняя интеллектуальные провалы месячного нахождения в тайге, где у нас была одна-единственная книжка (не целиком даже) о Китае времен дружбы народов. Прочел кучу журналов, два дрянных детектива, детектив Семенова «Противостояние» (неплохо), «Пер Гюнта» Ибсена (ничего толком не понял, чего хотел сказать), Анри Лота — про фрески Тассили, начал Мериме (Комедии Клары N.). Но вот вроде бы все.
Кстати, показался какой-то «Антон», и пока что писать прекращаю...».
А следующая надпись была сделана только через два дня, уже в Беркаките, куда... Но по порядку: «...Вначале — о завершении «поля». Самолет, прервавший мои записки, нас не взял. Его загрузили хрусталем, ценным сырьем для оборонной промышленности, которая, в отличие от нас, ждать не может. Мы вылетели только следующим рейсом — Дуку удалось зацепить самолет и вернуться из Чульмана за нами. Вот уж не ожидали мы от него такой прыти.
Воистину, если кто-то и заслуживает в авиации памятник, так это трудяга «Антон». Столько лет в строю, а как летает! Как старый «лиазовский» автобус — весь трясется, дребезжит, того и гляди развалится, то в яму ухнет, то за облако зацепится, а как зарулит, так прощаешься с этим светом. Однако ничего, летает, да получше других.
Перемена, произошедшая в тайге, разительна. Ослабли, обесцветились, помертвели краски, потухла зелень елей, желтизна полуоблетевших лиственниц поблекла. А все пространство между деревьями занял белый фон снега. Чем дальше к горизонту, тем тона темнее — деревья под косым углом полностью закрывают землю. Останцы тоже припудрены, а на далеких сопках уже приличные сугробы — наносы.
Итак, взлетели.
Это банально, но мне предстояло за этот полет увидеть все те места, где я провел эти три месяца. Только вспять. Сначала Перекатное, над ним резкий вираж — и на юг, а справа почти черный среди засыпающей тайги, спокойный Алдан. Потом Алдан уходит к горизонту и теряется в дымке, а мы уже летим над Большим Немныром. Грязь, поднятая драгами, с высоты видна очень хорошо, вода цвета свежей глины, в отличие от нетронутых рек.
Далее — порожистая Унгра, хорошо видны пенистые буруны на перекатах. И вдруг прямо под крыльями — заснеженные Янги. Знакомые места — Дьес. Вот тот голец, где мы с Серегой кайфовали в тумане, дальше — долина самой реки с еле различимыми домиками поселка, а еще дальше — двуглавая горка, самый первый мой маршрут.
Адская дорога в Хатыми с непромерзшими лужами… Теперь она уже в прошлом, далеко. Странно все-таки высота и скорость меняют ощущение...
Хатыми. Самолет делает поворот, и теперь мы летим над АЯМом — великой северной трассой. Справа, над сопками, возвышается какой-то заснеженный хребет, но это в отдалении.
— Хребет Зверева! — кричит, наклонившись ко мне, Верхало.
Снижаемся, да так что кажется вот-вот заденем за верхушки деревьев. Но, как обычно, деревья резко исчезают, уступая место взлетной полосе аэродрома. Мы дома. В Чульмане. Хотя даже после месячного скитания вдали от цивилизации он не перестает быть дырой. Снега тут нет — одна грязь по колено да пыль.
В автобусе в нос ударил запах дорогого мыла — с возвращением!
Установили палатку на том же месте. Верхало поехал в город, купил две бутылки подорожавшего коньяка и выпил за один день. Дорвался интеллигент. Я понял, что ничего интересного в ближайшие дни не будет и сорвался на несколько дней на БАМ, в Тынду».
Там, где время гудит — БАМ!
Первоначально я так и планировал: взглянуть одним глазком на столицу БАМа и возвернуться в Чульман. Но дух бродяжничества тут же перечеркнул все планы. Стоило сесть на поезд — и неодолимо потянуло дальше. Куда? Куда денег хватит!
Но БАМ никуда не делся. Он стоял первым пунктом, и минуть его не было ни возможности, ни желания.
БАМ (Байкало-Амурскую железнодорожную магистраль), как тогда было известно каждому, «строила вся страна». Не нынешняя — поджарая и нервная Россия, а тот вальяжный и брюхатый Советский Союз. На одной из станций, Чаре, до сих пор висит мемориальная доска, повествующая о том, что возводили Чару посланцы солнечного Казахстана. На соседних станциях — такие же доски посвящены посланцам других солнечных и несолнечных республик.
Посланцев на БАМ посылал комсомол. И попасть в их число было очень непросто. Потому многие, для которых зов сердца превращался в нестерпимый зуд, не выдерживали и отправлялись на БАМ самостоятельно. Ну а мне довелось побывать там, хотя и проездом, дважды. В 1984 году я проехал по западной части магистрали уже в качестве журналиста. Но сегодня не про то.
По большому счету БАМ был не стройкой века, а скорее долгостроем столетия. Известно, что первые изыскания проводились еще на закате Российской империи. А само понятие «Байкало-Амурская магистраль» появилось в 1932 году. Тогда возник и БАМЛАГ — комсомольцам в те времена было где приложить силы и без БАМа. Первая ветка — от Транссиба до Тынды — открылась в 1935 году. Шли активные изыскания по прокладке основной колеи — из Тайшета в Советскую Гавань.
Но тут началась война. Рельсы с уже построенного участка сняли и перебросили к Сталинграду. А проект оставили до лучших времен. Лучшие времена наступили в 1970-е…
Последняя культовая стройка Советского Союза с самого начала соединяла в себе красочность политического плаката с театральностью комсомольского мероприятия. Это в первую очередь являло собой действо воспитательного и консолидирующего характера. А уж потом экономическим проектом со стратегическим подтекстом. Так, по крайней мере, представлялось нам тогда.
Тында
БАМ и его столица произвели на меня тогда неоднозначное впечатление. Впрочем, к такому я был внутренне готов.
«Не видал я города более фальшивого, чем Тында — столица БАМа. Город-лозунг, рекламная дешевка. С одной стороны — приличный показной центр с девятиэтажками, с другой — целые джунгли вагончиков. Одно — для прессы, другое — для строителей. Все стены облеплены плакатами и призывами: «Выполним!», «Перевыполним!», «В жизнь!», с которых зубасто улыбаются счастливые юноши и девушки. А рядом — пьянство как главное развлечение, неверие ни во что («Мне тут золотые горы обещали, а тут… Где они — горы? Нет-ту… А денежки кончились, вот и пошел строить БАМ!»), недовольство («Талоны-то выдали, а мяса все равно нет! Зато квартиры в новых домах получают те, кто уже имеет жилье, а мы так и живи в общежитии. У нас тут недовольных много — еще чуть-чуть и будет как в Польше!»).
А что им, вот таким, ответишь?
Вот такова Тында, столица БАМа. Героический блеск облетает, как только попадешь сюда. Розовые очки падают сами и разбиваются вдрызг!» .
Эк, я тогда хватил! Вот что значит максимализм юности. Признаться, когда я дошел до этого фрагмента тогдашних записей, мне хотелось его малость подредактировать. Очень уж оно не укладывается в то, что я хотел бы рассказать о БАМе сегодняшнему читателю. Но это было бы нечестным и по отношению к читателю, и по отношению к себе тогдашнему. Из песни слова не выкинешь. Что было — то было. Главное, что сердце успокоилось!
(Продолжение следует.)
Андрей Михайлов-Заилийский — землевед, автор географической дилогии «К западу от Востока. К востоку от Запада» и географического романа «Казахстан»
Фото автора