В прошлый раз мы отправились в Кашгар — тот триумфальный пункт, благодаря которому Чокан Валиханов занял свое достойное место среди корифеев географии «золотого» XIX века. Его проникновение в закрытый город можно с полным основанием считать героическим. Потому как он знал, чем рискует — голова коллеги-предшественника, немецко-британского путешественника Адольфа Шлагинтвейта, украсившая пирамиду черепов, не настраивала на легкую прогулку. Но Валиханов сам выбрал свой путь...
(Продолжение. Начало в предыдущем номере.)
Сила притяжения
Что знал о Кашгаре сам Чокан? Очень немного, хотя в России, а тем более на Западе вряд ли кто знал больше, чем он.
Все источники знаний можно было пересчитать по пальцам — книга нетленного Марко Поло, записки иезуита Гоеса да старые китайские источники в переводах неистового о. Иакинфа. Правда, к этому нужно добавить еще и изрядную по объему, но бестолковую по содержанию «оперативную информацию», полученную от семипалатинских и андижанских купцов. С ней Валиханов, целый год готовившийся для «заброски в тыл», конечно же, знакомился с особым чувством и вниманием.
«В конце 1859 года мне удалось с кокандским караваном в качестве кокандского купца проникнуть в Кашгар, в котором после знаменитого Марко Поло (1272) и иезуита Гоеса (1603) были только два европейца: немец, офицер ост-индйской службы, неизвестный по фамилии, после которого сохранились довольно любопытный маршрут и записка о его путешествии, и ученый-пруссак Адольф Шлагинтвейт. Первый из них был бит в Кашгаре бамбуками так больно, что два дня не мог садиться на лошадь, второму же отсечена голова и поставлена на башню из человеческих голов».
Так писал о своих предшественниках в области практического кашгароведения сам Валиханов. Это выдержка не из главного труда-отчета «О состоянии Алтышара», а из начатых для собственной души и сотоварищей по Императорскому географическому обществу «Очерков Джунгарии». Очень жаль, что, как и большая часть работ Валиханова, это талантливое начинание, куда более рассчитанное на читающую публику, тоже осталось незаконченным.
Про Шлагинтвейта я рассказывал ранее. Про Марко Поло рассказывать не нужно.
Бенедетто Гоэс — испанский миссионер, член Ордена иезуитов, жил в Индии при дворе Великих Моголов. В 1602 году был отправлен с караваном в «страну Катай» через Кабул и Кашгарию. Умер в Сучжоу в 1607 году. Интересно: именно он первым сообразил, что Китай и Сина — одно и то же государство, но «открытое» разными народами с разных сторон.
Закрытый город и проблемы физиономии
Любопытно, что печать «закрытости» явственно витала над Кашгаром и в те свежие времена, когда в начале столетия-тысячелетия мне довелось посещать этот город. Кстати, один из интереснейших на моем странническом пути.
В те поры я иногда консультировал западных коллег, которые интересовались: «Как вам удалось пробраться в это место?». И не верили, когда я отвечал, что для этого мне достаточно было лишь пройти в билетную кассу на вокзале Урумчи и взять билет до Кашгара. Для чего в Китае (как ранее в Советском Союзе) не требовалось даже предъявления паспорта.
Самым сложным было — объяснить кассиру куда тебе надо, в этом состоял главный успех проникновения в Кашгар. Благо, что в поездке по маршруту Валиханова меня сопровождала китаистка Венера Галямова, владевшая китайским.
А еще бедные западные коллеги, накрученные собственными домыслами и одурманенные своей же пропагандой, вполне чистосердечно считали, что в КНР за каждым иностранцем тянется длинный шлейф спецслужб и соглядатаев, а «мятежный Кашгар» — это, как и «непокоренный Тибет», нечто априори закрытое и огороженное колючей проволокой от свободного мира.
Ничего подобного сказать не могу. Я достаточно поездил в те годы по западной части Китая (Синьцзяну, Ганьсу, Цинхаю), чтобы убедиться, что эта часть страны была закрыта не более чем приграничный Казахстан или горный Кыргызстан. И я никогда не замечал за собой в Китае никакой слежки и вообще особого внимания со стороны как каких-то структур, так и властей.
«Принимающая сторона», если речь об официальной поездке, могла действительно быть весьма навязчивой. Иногда подозрительно выглядели сопровождавшие местные экскурсоводы. Однако к их услугам я почти не обращался. А вот «люди в черном»... То ли они столь хорошо работают, что незаметны, то ли работают столь плохо, что им нет никакого дела до тех иностранцев, которые спят и видят себя в Китае героями, окруженными агентами спецслужб.
И долгим беседам с «угнетенными уйгурами», откровений которых так жаждут хронически озабоченные западные журналисты, никто никогда не мешал. Кстати, среди синьцзянских уйгуров мне встречалось немало вполне довольных жизнью, уютно устроившихся в условиях китайской реформы и искренне осуждавших своих радикалов. Встречались и недовольные, но где их нет?
Вообще, отличить журналиста от туриста можно только по бейджу, но никак не по физиономии. По физиономии можно отличить европейца от китайца. По физиономии можно схлопотать, если нарваться (в Китае иностранцу это о-очень непросто). Что до моей персональной физиономии — местная толпа, особенно в глубинке, часто действительно воспринимала меня с повышенным интересом. Ведь я выделялся там так же, как какой-нибудь шальной афроамериканец где-нибудь на Рязанщине. Некоторые определяли во мне русского, но никто не заподозрил моей связи со СМИ.
Фрагмент старой России
В Кашгаре в тот год, когда мы путешествовали в поисках следов Валиханова, шла масштабная стройка. Но там, где перестраивалось все и вся, как ни странно, сохранялось здание старого русского (а затем советского) консульства. Вернее, не здание, а целый комплекс, обширный парк с разбросанными по нему добротными каменными строениями. Поменьше, чем аналогичный в Кульдже, но все же крайне любопытный, вызывающе выпадающий из скученного городского контекста окружающих новостроек уголок патриархальной тишины и исторического приволья.
Как и в Кульдже, на территории бывшей миссии в Кашгаре ныне находится отель для интуристов. Я случайно наткнулся на это место еще в прошлый свой приезд. Потому-то мы и на сей раз отправились туда прямо с вокзала.
Отличительная черта гостиницы «Симен» — чисто уйгурская и откровенно женская обслуга. Не только горничные и дежурные, но и портье, швейцары и всяческие «бои» тут скорее «герлы». Единственные два мужика лениво копали траншею перед главным зданием бывшей миссии (нынешним мусульманским рестораном). Увидевши мою спутницу, один из них надолго застыл с вздернутым ломом и раззявленным ртом. Так он и стоял, словно памятник уйгурскому пролетарию, все время, пока мы осматривали и фотографировали фасад здания.
Гостиничные работницы в это время радостно занимались довольно идиотским занятием — подметали падающий и тут же таящий снег, азартно соревнуясь с разверстыми небесами. Видно было, что действительно шальной снегопад в это время года явился для всех тут если не полной неожиданностью, то уж во всяком случае поводом для радости.
Как и в предыдущий приезд, гостиница оказалась полностью пустой. У меня сложилось впечатление, что это ее обычное состояние. В прошлый раз, кроме нас (меня и двоих спутников), тут оказалась пара лощеных американцев — каких-то инженеров, которые очень изумились, откуда взялись и что могут делать тут русские из какого-то Казахстана. (Помнится, тогда мы пошутили, что ведем переговоры о «возвращении консульства», чем так перенапрягли заокеанцев, что те вообще стали избегать всяческих контактов с нами.)
В этот раз нашими соседями по двум трехэтажным корпусам были четверо европейских туристов. При этом цены вовсе не являлись запредельными. Напротив, как и везде в это время года, можно было поторговаться и договориться о скидках на 30-40 процентов.
Место консула в Кашгаре
В одном из своих последних писем губернатору Герасиму Колпаковскому из-под Алтын-Эмеля на самом закате своей короткой и яркой жизни Валиханов писал, что мечтает о месте консула в Кашгаре.
Очень любопытная строка эта говорит сама за себя. И в первую очередь — о той ностальгии, которую слабеющий Чокан испытывал в последние годы по тому золотому времени, когда воплощалась в жизнь его знаменитая Кашгарская миссия. А Смерть каждодневно спорила с Удачей о том, по чьему ведомству проходит этот пламенный юноша. Тогда госпожа Удача доказала свои права.
Но это консульство в Кашгаре появилось уже после смерти Валиханова. Оно открылось в начале 80-х годов XIX века, и первые 20 лет им бессменно руководил легендарный консул Петровский, весьма достойно представлявший и последовательно отстаивавший интересы России в Западном Китае.
Николай Федорович Петровский был русским консулом в Кашгаре с 1882 по 1903 год. До этого служил в Туркестанском генерал-губернаторстве, содействовал как представитель Минфина торговле с Бухарским эмиратом. Он был широко известен не только как дипломат, но и как ученый-востоковед. Именно его можно считать зачинателем археологии в Восточном Туркестане. Коллекция местных древностей, собранная консулом, явилась первым подобным собранием в мире. Ныне они хранятся в Эрмитаже.
Авторитет консула Петровского был настолько велик, что даже британские научные экспедиции (вернее научно-разведывательные, таковыми были тогда почти все) обращались в сложных случаях не к помощи своего немощного консула (такой в Кашгаре также присутствовал), а прибегали к содействию именно Петровского.
Авторитет этот зиждился на профессионализме и патриотизме, но был весьма удачно подкреплен казачьей полусотней, приданной консульству для охраны и пущей убедительности. Нужно сказать, что реальная сила в годы разбродов и неразберих почиталась самым весомым аргументом и залогом успеха в решении политических проблем и экономических споров. Местная власть оставалась настолько слабой, что русское консульство (с его маленькой армией) в Кашгаре в те времена считалось наиболее реальной силой и наиболее весомым гарантом стабильности.
Именно при Петровском было построены и помещения, в которых ныне расположились вспомогательные службы отеля. Здесь побывали многие именитые путешественники и резиденты от Фрэнка Янгхазбанда и Николая Рериха.
Завтра, в котором нет места для вчера
Кашгар не встретил меня с распростертыми объятиями как старого знакомца. А я, в свою очередь, всматривался в Кашгар и не находил многого из того, что так пленяло меня в предыдущую поездку. Тот стереотип, который сложился у меня по итогам прошлого визита, рушился на глазах. Образ города-сказки тут и там оказывался уже изрядно отредактированным и подчищенным.
За три с небольшим года, минувших с прошлого посещения, город изменился очень сильно. Местами до неузнаваемости. И хотя к такому в современном Китае с его стремительным движением к светлому завтра ты внутренне всегда готов, привыкнуть сложно.
Невиданные прежде города возникают не только на отшибах, а часто прямо поверх старых. Строители будущего, как правило, не ведают никаких компромиссов и безжалостно строят новое прямо поверх старого. Так что от прошлого зачастую не остается ничего, кроме названий.
Казалось бы, радоваться надо. Ан нет. Что-то не радует...
(Продолжение следует.)
Фото автора