В прошлый раз утро застало нас на подъеме к вершине Сваямбхунатха. Самого, быть может, загадочного и ветхого объекта из всего сакрального изобилия Большой долины. Того самого, что первым «вынырнул» из пучин того легендарного озера, обители людо-змеев нагов, после рокового удара меча бодхисатвы Манджушри, возвестившего новый этап истории. Хотя меня-то как раз более волновали времена предшествия.
(Продолжение. Начало в предыдущих номерах.)
Вершина Долины
Размышляя о превратностях путей и дорог местного буддизма и его спаянности с индуизмом, я медленно восходил к вершине священной горы. Благо, времени было предостаточно. Я никуда не спешил.
Идти к святыне так и надо — долго и не спеша. И путь к ней не должен быть простым. Древние хорошо понимали этот момент настройки паломника на встречу в целях паломничества. Отсюда все эти длинные и крутые «дороги к храмам», разбросанные разными религиями по разным уголкам мира. О них долго помнят и поклонники, и туристы (только одни вспоминают свое восхождение с благоговением, а другие — с иными чувствами).
Чем ближе верхушка, тем круче приходится задирать голову. Но вот, наконец, лестница позади. А прямо перед глазами лежит огромная бронзовая ваджра. На фоне живых и трепетных гирлянд молитвенных флажков-лунгта, протянувшихся во все стороны от навершия Ступы.
Отсюда Ступа предстает взору в виде белоснежной стены, перекрывающей поле зрения. С венчающего гигантскую полусферу куба (который, в свою очередь, завершает устремленная в небеса сакральная «антенна») внимательно сканируют всех входящих неподвижные Глаза иных измерений. Стена и Глаза, а также золоченый шпиль — это и есть Сваямбхунатх. Ступа, поставленная над тем самым чудесным лотосом, расцветшим на том самом первородном холме, возвышавшемся над тем самым Змеиным озером…
Сумеречные мысли на улице хиппи
Вечер застает меня на площади Басантапур рядом с филигранным дворцом богини-девочки Кумари. Я ловлю себя на том, что смотрю по сторонам и… ничего не вижу. День выдался длиннющий и буквально выпотрошил меня своей насыщенностью. Необходимо поскорее где-то уединиться, привести в порядок голову, записать впечатления дня по горячим следам и додумать недодуманное. Да и поесть не мешает. Тут только я вспоминаю, что с утра ничего не проглотил. Лишь выпил несколько бутылок вреднющей газировки.
Поискав не очень активно искомый уголок отдохновения, я сажусь за столик на втором этаже какого-то ресторанчика на Фрик-стрит. И вскоре осознаю, что зашел очень удачно — атмосфера заведения оказывается мирной и располагающей к тому, что необходимо страннику после длинного жаркого дня, целиком отданного активному всасыванию разнообразной информации и впитыванию разноплановых впечатлений. К тому же и кухня ресторанчика, как выясняется, очень неплохо отвечает моим кулинарным вкусам.
(Все последующие дни были освобождены этим удачным заходом от поисков «своего места» в столице Непала. Я неизменно завершал их тут, на втором этаже этой милой харчевни на Фрик-стрит.)
Для начала я заказываю чай с лимоном и полау из чикена. Чай приносят сразу, и он, паче чаяния, оказывается вовсе не с лимоном, а на лимонном соке. Бодрящим и насыщенным.
Отхлебнув несколько глотков, раскрываю дневник и начинаю делать то, к чему приручил себя с самых первых своих больших поездок с 1980 года — заполняю путевой дневник. В те времена, работая в снеголавинной службе в Алма-Ате, я постоянно бывал в маленьких командировках и больших экспедициях. Если бы тогда я не заимел обыкновения записывать свои впечатления сразу, по мере их получения, то большая часть всего произошедшего со мной, а главное — во мне давно бы улетучилась из памяти. Навсегда и безвозвратно.
Нет, нельзя полагаться на память! Голова — материя мутная. Сегодня помнит, а завтра…
Я сижу, посматриваю на улицу, пью чай и записываю впечатления от Сваямбхунатха: «Плоская вершина священного холма, довольно пространное плато, все заставленное алтарями, святилищами, храмами, кумирами и пагодами. Вокруг, внутри, поверх, между, внизу — везде бродят поклонники, туристы, собаки, обезьяны, монахи, нищие, подметальщики…
Отсюда, с этой возвышенности, открывается лучший вид на непальскую столицу. Город, такой пестрый и живой изнутри, если смотреть на него сверху, предстает монотонным светло-карим месивом, эдаким гигантским осинником из сплошных домов-сот. В лабиринте его кварталов глазу очень сложно зацепиться за какие-то заметные ориентиры. Нет тут ни современных небоскребов, ни выдающихся размерами памятников древности. Кровли храмовых и дворцовых башен на площадях Ханумана и Басантапура едва возвышаются над плоскими крышами окружающих домов. Нелепая Белая башня едва угадывается в утренним смоге, пронизанном контровыми лучами солнца. Даже последний дворец последнего короля, самое значительное сооружение города, выделяется лишь зеленью своих парков. Вот, может быть, поэтому этот снивелированный Катманду и кажется демократичнее многих других столиц мира.
Хотя понятно, что эта демократичность — лукавая майя, иллюзия. Коей пронизано тут все. В том числе и столь манящая европейцев «духовная свобода» «счастливых жителей». Абстрактный абсолют, порождаемый изощренными пиарщиками в восторженном и невежественном воображении иноземцев, которым по определению не дано понять местных движений и истинных отношений между здешними людьми. Отношений скрытых, но достаточно детерминированных, жестких и бескомпромиссных. Тысячи невидимых границ и запретных зон до сих пор (как десятки веков кряду!) делят непальское общество на племена, касты, конфессии и цеха. А теперь еще и на политические партии…»
Про касты
Вспомнив про касты, я листаю дневник в поисках соответствующих выписок, которые обычно делаю при подготовке к поездке из всевозможных наличных источников (за исключением интернета!).
Про касты Большой долины писал в своей богатой сведениями книжице «Непал и его жители» авторитетный этнолог Марк Габорио. Что там у него?
Невары, основа населения Большой долины, изначально монголоиды, делились на 29 каст. Сверху стояли служители культа из варны брахманов во главе с деобрахманами (деобхаджу) — домашними жрецами, а также прибывшими из Южной Индии для службы в Пашупатинатхе бхатта и джха — служителями в храмах... К варне воинов-кшатриев (шрештха) относились князья чхатхария (из них происходила династия Малла), астрологи-джоши, тантрические жрецы-ачар (и прочие — всего составлявшие 20% неварского общества).
Далее следовали две буддийские касты: губхаджу — монахи и удай — миряне (коммерсанты, ремесленники семи цехов).
Самыми многочисленными были земледельцы-джьяпу (40% неваров), мужчины которых пользовались только мотыгой, не признавая сохи, а женщины носили знаменитые черные с красной каймой юбки и татуировали икры на ногах. Это уже были не сливки общества. Восемь каст считались, правда, «чистыми» (среди которых кау — кузнецы, пум (читракар) — художники, мале и тепе — огородники и связанные с погребальным культом: татти — продавцы погребальных принадлежностей, пулу — носильщики в погребальных процессиях и бха — сборщики похоронной дани.
Нечистыми обитателями низов наваров оставались най (касай) — дояры и пастухи буйволов и их жены — повитухи, джоги (название происходит от йогов) и кулу — изготовители барабанов.
(Джоги, нечестивые потомки аскетов, портные и музыканты, в холодный период попрошайничают в оранжевых хламидах. Предполагаю, что именно их туристы принимают за святых подвижников, встречая на улицах и близ храмов.)
И, наконец, самое дно — неприкасаемые: поре — бывшие палачи, ставшие рыбаками; чаме — подметальщики (вместо вил используют ребра буйволов) и халахулу — подкидыши, питающиеся объедками (тоже мусорщики).
Все? Все с неварами. Но в Большой долине живут ведь не только невары. Есть еще и парбати — потомки ариев. Так называемые индонепальцы, разделенные на свои 16 каст. До второй половины XIX века они назывались кхассы, а их язык — непали. Между прочим, официальный язык страны.
Что интересно и характерно — вайшьев, одной из четырех варн древней Индии (наряду с брахманами, кшатриями и шудрами), своеобразного «среднего класса», в Непале нет! Их обязанности распределены между другими.
Встречные вопросы нечистого иностранца
Перечитав выписки, я с любопытством смотрю по сторонам на соседей. За столиками рядом в полутьме сидят несколько парочек, а ближе к выходу компания мотоциклистов, выложив перед собой блестящие шлемы, мирно потягивает пиво. И кто есть кто?
Я знаю, что кастовость в Непале официально под запретом. Ее отменили еще в 1963 году. Ну так она и в Индии под запретом. И что? Запрещена «де юре», а на самом деле?
Разве можно представить, чтобы выходец из шудр занял место семейного брахмана, а кузнец-кау рискнул отнять хлеб у цирюльника-нау? Ну кузнеца с цирюльником еще можно отличить. Правда, лишь на работе, когда один колотит молотом по наковальне, а второй выскребает опасной бритвой чьи-то брутальные ланиты. А вот так, после работы?
Странное чувство, когда что-то знаешь, но ничего не понимаешь… Чувство хронического чужака…
Показательно, что все иноземцы-варвары Индийского субконтинента (от А. Македонского до современных интуристов, прибывающих сюда в поисках своих пределов) относятся тут к разряду нечистых (но не неприкасаемых). Любопытно, что и хиппи, пришедшие сюда из Европы в 70-е годы прошлого века в поисках своего аморфного идеала, также ныне представляют собой одну каст местного общества. Экзотичную и далеко не самую престижную.
И это интересно. Сила индуистской цивилизации в том и состоит, что она никого не отторгает и каждому находит место в своем жестко детерминированном миропорядке (так сильно напоминающем хаос непосвященному). Но в будущем это определенное место, неизменное и вечное, может стать твоей тесной клеткой на века и тысячелетия.
Полау, способный перенаправить течение мыслей
Мои размышления по поводу общественных особенностей местного общества прерываются явлением заказанного полау (со злополучным чикеном). Полау предстает взору большой тарелкой риса, выложенного крутой золотистой горкой с «дымком» над ней. А вдобавок сдобренного изрядной порцией местных специй, ядреных пряностей и прикрытого сверху колечками морковки, листьями салата, нарезанными помидорами. Тарелка расточает во все стороны чарующий аромат достойной еды.
Доставляет полау серьезный малый лет 10-12. Такие юные помощники — обычные персонажи в непальских заведениях семейного типа. То, что блюдо готовится так долго, — уже залог того, что оно свежее.
Сидящие по соседству мотоциклисты отрываются от пива, оборачиваются на мой ароматный полау и вожделенно подзывают мальца. Проняло…
В местном полау можно без труда распознать наш родной плов. Однако пользы от такого распознания немного. Сравнивать оба яства — все равно что сопоставлять масленку с чернильницей. Непальский полау также вполне себе достойно выглядит на столе. Но это если ничего не ведать про его среднеазиатский аналог.
Хотя, кто чей аналог, еще нужно подумать. Само название блюда изначально принадлежит санскриту. И переводится просто — «вареный рис».
Впрочем, здоровый ужин — не тот случай, когда нормальному мужчине так уж важно перенапрягать мозги по поводу генеалогических особенностей едомого. Хорошая еда призвана воздействовать совсем на иные чакры.
(Продолжение следует.)
Андрей Михайлов-Заилийский — землевед, ориенталист, автор географической дилогии «К западу от Востока. К востоку от Запада» и географического романа «Казахстан»
Фото автора