В прошлый раз я закончил на том, как поразил меня Кашгар, в который на заре XXI века я вернулся всего спустя три года. Но эти три года в Китае, где полным ходом шла реформа, стоили полных 30!
(Продолжение. Начало в предыдущих номерах.)
Уходившая натура
Это было классическое «время перемен», когда молох свершений бессердечно перемалывал устои и разглаживал морщины на физиономиях множества городов. Былое уходило столь стремительно, что временами казалось, что его здесь и вовсе никогда не было.
Именно такое происходило на моих глазах со старым Кашгаром — колоритнейшим памятником живой истории, который на глазах исчезал под неудержимым разливом нивелировочной архитектуры XXI века. Старый город, сохранившийся почти неизменным со времен Валиханова, словно испарялся подобно шагреневой коже, каждодневно съеживающейся и «тончащейся».
Я ходил по обреченным улочкам и считал потери. И думал о том, что ни случись побывать тут ранее (а «ранее» вмещало в себя всего три года!), город бы не запечатлелся в памяти так сильно. И образ его остался бы совершенно иным.
Печально было все это.
Китайцы — величайшие мастера. Они умеют не только строить новые города, но и восстанавливать совершенно разрушенные памятники прошлого. Причем подделки-новоделки столь искусны, что массовые туристы (во имя которых сыр-бор) даже не подозревают о том, что «седая древность», с которой они благоговейно соприкасаются по входным билетам, сдана строителями несколько лет назад.
Тем непонятнее для меня было отношение к старому Кашгару, магнит которого неизменно притягивал гостей все с той же силой, как и в эпоху Чокана. Кто-то видел в этом разрушении изощренную месть властей строптивым уйгурам, кто-то — обыкновенное равнодушие чиновников к «мелочам», кто-то приравнивал к естественным потерям в условиях великой стройки очередную жертву реформы.
Истина, думается, лежит где-то на стыке всего.
Постное время
Фатальные перемены привели к тому, что главным чувством, которое царило тогда на узких и грязных улочках (с каждой из которых был виден как минимум один башенный кран), являлось унылое ощущение обреченности. Если три года назад старый Кашгар вызывал восторг своим жизнелюбием и исторической упертостью, то теперь от него истекала какая-то равнодушная апатия, усталость смертельно больного. Может быть, правда, на восприятие повлияло то, что приезд наш пришелся на позднюю осень и к тому же совпал со временем уразы, и тусклость взоров правоверных определялась в первую голову этим? Любой пост в любой религии — это всегда прямая связь с какой-то вселенской грустью. Однако что-то подсказывало, что пост лишь усугубил царящий настрой. Во всяком случае, исследователю Валиханова на глиняных улицах Кашгара было уже не столь интересно, как еще несколько лет до того.
Пусть даже и ураза — куда подевались со старых улиц печальные «грузовые» ослики и колоритные «конки», этакий патриархальный вариант городского общественного транспорта в одну лошадиную силу? Пассажиры садились на длинной платформе под матерчатой крышей боком спина к спине, и «водитель» вел своего звенящего бубенцами мула сквозь толпы базарного люда, запруживающего и без того тесные проулки старого города.
Улички эти являлись одновременно и базарными рядами, у торговцев которых можно было при желании найти все — от ритуального оружия тибетских экзерсисов до красных цитатников Мао, от британского флага до деревянной ложки с хохломской росписью.
Подсчет потерь
Теперь тут не было видно ни ишаков, ни мулов, ни лошадей. Вместо них то и дело проносились, грозя залить прохожих грязью, рычащие мопеды и мотоциклы. И сама базарная жизнь предстала взору вовсе не такой, какая мнилась исходя из воспоминаний. Более предсказуемой и зарегулированной, менее экзотичной.
Когда на базаре ты видишь у торговца один только рациональный и потребительский товар, то понимаешь, что торговля — как искусство, как образ жизни, как кураж — становится достоянием прошлого. А ведь именно артистизм всегда выгодно отличал и выделял истинного восточного негоцианта. Коль представление об истинной цене относительное, то изначальная сумма может быть сбита не то что в два, а при искусном торге в 20 раз! А турнир продавца с покупателем превращается в жанр народного сценического искусства, каждый раз собирая еще и круг зрителей-ценителей.
Раньше так оно и было. Стоило лишь проявить интерес к товару, как вокруг тут же появлялось тесное кольцо заинтересованных наблюдателей. Успех одного из партнеров-супостатов торгового поединка вызывал если не шквал аплодисментов, то одобрительные возгласы и последующее долгое обсуждение «знатоков» точно!
Честно говоря, я с нетерпением ждал встречи с кашгарскими антикварами. Зная по прошлой поездке, что тут можно «приобрести все» — от чудовищного размера китайских чиновничьих печатей с бронзовыми драконами наверху, или тибетских капала (чаш из черепов праведников) до настоящих тульских самоваров и полных почти сервизов кузнецовского фарфора, завезенных сюда еще в XIX веке. Увы!
В единственной открытой лавке втридорога продавалось то же, что и в любом другом антикварном магазинчике Китая. В основном искусные подделки под старину. И у единственного уличного продавца, сидящего на помосте под полиэтиленовой крышей, глаз также не нашел никакой услады. Чтобы не уходить пустым, мы взяли у него фарфоровую статуэтку, понравившуюся моей спутнице, и несколько старых «дырявых» монет. Почти без торга.
Заглохшие лабиринты
Глухие лабиринты «жилых» улиц восточного города — главный элемент колорита для заезжего — еще как-то сохранялись. Но…
Вначале я не мог понять, что «но». Вроде все так же, заходишь в переулок старой махалли и ощущаешь себя в глиняном каньоне. Под ногами полоса терракотовой брусчатки, над головой такая же серая трещина затянутого тучами неба, справа и слева — аккуратные пахсовые стены с золотистыми прожилками соломы и редкие резные двери.
Что не так?
И тут навстречу попадается стайка разнокалиберных малышей. Они важно проходят мимо, не обращая на тебя особого внимания. И я понимаю, что меня поразила тишина. В прошлый раз такая же прогулка неизменно сопровождалась на всем протяжении почетным эскортом шумного детячего шлейфа. Каждому хотелось поздороваться (эти «хелло!» потом долго звенели в ушах) и сфотографироваться на память.
То ли дети привыкли к иностранным явлениям, то ли их перевоспитали за эти годы, то ли… Ураза?
Уйгуры: ветры перемен
Найти фон, на котором можно представить гуляющего по городу (а он любил гулять по городу) Алимбая Абдилабаева, под именем которого скрывался Чокан Валиханов, в осовремененном Кашгаре хотя и сложно, но возможно. Гораздо труднее представить себе, насколько отличаются окружающие люди нового времени от тех кашгарлыков, с которыми постоянно сталкивался наш «путешественник под прикрытием».
Конечно, многое осталось неизменным. Как и многие иные народы, для которых несбыточная мечта о собственной государственности определяет многие черты поведения, уйгуры консервативны и внимательны к традициям. И в некоторых случаях они, может быть, ныне даже более консервативны, чем во времена Валиханова.
А какими они были в его время?
Сам Валиханов, а вослед за ним и прочие путешественники отмечают две черты выгодно, по их мнению, отличавшие жителей Восточного Туркестана от жителей собственно Туркестана. Это, во-первых, отсутствие религиозного фанатизма, а во-вторых — «открытость» женщин.
В прошлый раз я стал свидетелем пятничного намаза в Кашгаре и могу сказать, что такого религиозного рвения, как там, я не наблюдал даже в ортодоксальных мусульманских странах Аравийского полуострова. Жизнь Старого города (базара!) замерла полностью, а на молитву правоверные устраивались не только в обширном дворе мечети Этигер (мечеть попросту всех не вмещала), но и на прилегающих улицах.
И то, что в нынешний приезд в Кашгар нам ни разу не удалось пообедать нормально, тоже говорит о многом. В уразу все мусульманские заведения открывались лишь вечером, и, как ни печально, в мусульманском регионе нам приходилось питаться в основном в китайских ресторанах.
Что до женщин, отмечу, что среди кашгарлычек ныне на глаза попадалось все больше таких, которые скрывали свое лицо под паранджами. Причем, если в первый приезд я наблюдал в основном одетых по такой моде старух, то теперь мы встречали немало и юных особ, закрытых от постороннего взора от макушки до пят.
Однако, если бы мне предстояло одним словом охарактеризовать жителей сегодняшнего Кашгара, то я бы сказал, что они разные.
Колоссы на глиняных ногах
И все же, несмотря на все перемены, главным для меня в Кашгаре была попытка отыскать те точки соприкосновения, которые напрямую связали бы нас с Чоканом Валихановым. Те памятники прошлого, которые наверняка являлись свидетелями его внимания и которые дошли до нас в таком (или примерно таком) виде, какими их видел он полтора века назад.
Нужно сказать, что глиняные города подобные Кашгару только на взгляд постороннего предстают чем-то неизменным и застывшим во времени. На самом деле трудно найти что-то более переменчивое и склонное к постоянным перестройкам.
Глина — самый доступный материал градостроительства. Это, по существу, сама земля. Но в этом же состоит и суть ее недолговечности. Из земли приходит, в земле растворяется. Потому требует чуть ли не ежегодных починок. И все равно жилье очень быстро приходит в несоответствие со своими изначальными чаяниями, ветшая и становясь все менее вместительным для все более разрастающихся семей.
Технология «капитального ремонта» глиняных сооружений наиболее кардинальна и цинична. Легче сломать и построить на том же месте новое, чем латать и перестраивать старое. Неслучайно «культурные слои» древних глиняных городов часто достигают нескольких десятков метров. Именно отсюда и происходят все эти археологические памятники, характерные для «глиняного пояса»: тюбе, тобе, тели и прочее. Рост их обусловлен именно спецификой капремонта городских мазанок.
Но разрушения происходят не только по вине времени. Бурные волны дурной человеческой энергии, а равно и равнодушное вылизывание различными природными катастрофами буквально размазывают глиняные города по поверхности земли. Хотя, истины ради, нужно отметить, что в идеальных условиях выстроенные из пахсы стены (пахса — битая глина с примесью соломы) способны отстоять тысячелетие. Городища старого Турфана, одного из самых сухих и жарких мест на этой планете, расположенные с противоположного края Таримской котловины, — яркая тому иллюстрация. Брошенные 7-8 веков назад здания в условиях полного отсутствия дождей кое-где даже сохранили своды.
Но непрекращающиеся дожди не свидетельствовали в пользу таковой же сохранности глиняного Кашгара. Потому вся надежда отыскать подлинные «валихановские места» Кашгара, на которых с полным основанием можно при желании установить мемориальную доску «Здесь был…», связывалась с историческими сооружениями из более долговечного материала — обожженного кирпича.
Таковые памятники в древнем Кашгаре отыскались. По крайней мере, два.
(Продолжение следует.)
Фото автора